Проза жизни

Последний лауреат Нобелевской премии по литературе Орхан Памук, а также писатель Марио Варгас Льоса подробным образом объясняют, как и зачем они пишут свои книги.

Марио Варгас Льоса

Записал Рикардо Сетти. Перевод Светланы Силаковой.

Темы Не писатель выбирает темы, а темы выбирают писателя. У меня всегда было чувство, что некоторые сюжеты сами мне навязывались. Игнорировать их я не мог — ведь неким загадочным образом… не могу вразумительно объяснить как… они связаны с ключевыми событиями моей жизни. Совсем мальчишкой я поступил в военное училище имени Леонсио Прадо в Лиме, и годы, которые я там провел, вселили в меня почти физическую, на грани одержимости потребность писать. Там я испытал сильнейшую психологическую травму: детство закончилось, я открыл для себя, что в моем отечестве царят насилие и озлобленность, что страна раздроблена на социальные, культурные и расовые фракции, которые ни в чем не согласны между собой и погрязли в ожесточенной борьбе. Как минимум, пережитое пробудило во мне сильнейшую потребность в том, чтобы творить, выдумывать свой мир. Не помню, чтобы я когда-либо рационально, трезво решал о чем-то написать. Все наоборот. Некоторые события или люди — а иногда увиденное во сне или где-то прочитанное — неожиданно возникают передо мной и требуют внимания к себе.

Колорит Я не устаю подчеркивать, что в литературе есть нечто, не постижимое разумом. Думаю, очень важно, чтобы умозрительная составляющая — а ее присутствие в романе неизбежно — растворялась в напряженном действии, в историях, которые ты рассказываешь. И истории эти должны пленять читателя не идеями, которые в них вложены, а колоритом, неожиданностью, загадочностью, чувствами, которые они вызывают, саспенсом, который они нагнетают. В этом смысле я — писатель XIX века. Под романом я все еще понимаю роман приключенческий, а приключенческие романы надо читать именно так, как я только что описал. Юмор Когда-то у меня была «аллергия» на юмор — я наивно считал, что серьезная литература несовместима с улыбкой, что если я планирую касаться серьезных проблем — социальных, политических, культурных, — юмор мне повредит, если я буду шутить, читатели сочтут мои вещи легковесными, подумают, что это просто развлекательное чтиво. Но в один прекрасный день, работая над романом «Капитан Панталеон и рота добрых услуг», я обнаружил: юмор — бесценный инструмент. Без него невозможно изобразить определенные стороны жизни. Не исключаю вероятности, что он вновь начнет играть большую роль в моей прозе. Собственно, это уже случилось. И в моих пьесах он присутствует — особенно в «Кэти и гиппопотаме».

Замысел Все начинается с какой-то грезы с открытыми глазами — с размышлений о человеке или ситуации, существующих только у меня в голове. Потом начинаю делать заметки — набрасываю планы сцен: кто когда появляется и когда уходит, что делает. А когда непосредственно берусь за роман, составляю общий сюжетный план. Надо сказать, я никогда этому плану не следую, полностью перекраиваю его в процессе работы. Но он помогает мне приступить к делу. Потом начинаю собирать кусочки воедино, ничуть не заботясь о красотах стиля, по много раз переделываю одни и те же сцены, выдумываю диаметрально противоположные ситуации.

Сырой материал мне помогает, воодушевляет. Но этап, когда я пишу все по порядку, для меня самый сложный. Продвигаюсь вперед с большой опаской, все время сомневаюсь в результатах. Первоначальный вариант пишется в сильнейшем нервном напряжении. Но стоит закончить черновик — а работа над ним может затянуться и на пару лет, — все меняется. Я осознаю: вещь уже существует, просто она погребена в том, что я сам для себя называю магмой. Хаос полнейший, но в нем уже скрыт мой роман — затерян среди множества мертворожденных фрагментов и лишних сцен, которые впоследствии отпадут, или сцен, которые повторяются по несколько раз в разном ключе, с другими персонажами.

Шлифовка Роман рождается из хаоса. Нужно просто отделить его от всего остального, счистить сор, и это самый приятный этап моей работы, когда я могу работать по много часов в день, без той нервотрепки, которой мне стоил черновик. Думаю, по-настоящему я люблю не писать, а вносить правку, переделывать, редактировать. По мне, это самая творческая часть писательского труда. Никогда заранее не знаю, когда произведение будет завершено. Полагаю, что уложусь в несколько месяцев, а потом иногда вожусь с вещью несколько лет, прежде чем доделаю. Роман кажется мне завершенным, когда появляется ощущение: «Если я его не закончу как можно скорее, он меня доконает». Когда сил твоих больше нет, когда чувствуешь: «Все, хватит!» — считай, роман готов.

Перепечатка Сначала я все пишу от руки. Работаю непременно утром и еще несколько часов после полудня — это самое благодатное время суток. Писать от руки я могу в течение двух часов, не больше, — пальцы немеют. Тогда я откладываю ручку и начинаю перепечатывать написанное, попутно что-то меняя; пожалуй, это первая стадия редактирования. Но всегда прекращаю работу, не допечатав несколько строк, чтобы на следующий день начать с этого «хвостика», написанного днем раньше. Это такая своеобразная разминка.

Похожим образом поступал Хемингуэй. Он считал, что никогда не надо записывать все, что держишь в голове, тогда на следующий день легче приступать к работе. По мне, нет ничего сложнее, чем начинать. Утром снова настраиваться на роман… Это так нервирует… Но если тебе надо заняться чисто механическим трудом, то, считай, работа уже началась, агрегат запущен.

Режим Работаю я по очень жесткому распорядку. Каждый день с утра до двух часов пополудни провожу в кабинете. Для меня это время дня священно. Я не обязательно пишу — иногда правлю написанное или делаю заметки. Но все равно я нахожусь на рабочем месте. Это возведено в систему. Конечно, бывают дни, когда творить легко, а бывает наоборот. Но я работаю ежедневно — если нет новых идей, занимаюсь редактированием, вношу правку, делаю заметки и так далее. Бывает, перепечатываю заново уже готовое произведение — пусть только для того, чтобы изменить пунктуацию. С понедельника по субботу я работаю над очередным романом, а в воскресное утро пишу статьи и эссе. Но это только по воскресеньям, чтобы журналистика не перехлестывалась с творческой работой. Работать по-другому я просто не умею. Если бы ждал вдохновения, никогда бы ни одной книги не закончил. В моем случае вдохновение приходит благодаря регулярным усилиям.

Озарение Ни разу не испытывал озарения. Все идет гораздо медленнее. Сначала — нечто туманное, как будто пробуждаешься, во что-то всматриваешься настороженно и пытливо. Иногда в неясной мгле различаешь то, что вызывает у тебя интерес, любопытство и воодушевление — и из него рождается работа, листки с заметками, план сюжета. А когда чертежи уже готовы, и я начинаю все расставлять по порядку, нечто весьма размытое и туманное все еще присутствует. Это озарение снисходит на меня, только когда я работаю. И только напряженный труд в самый неожиданный момент может пробудить это обостренное восприятие, это воодушевление, которое ведет тебя к откровению, подсказывает решение, проливает свет. Когда я добираюсь до сердцевины романа, над которым уже длительное время работаю, тогда и впрямь что-то происходит. Повествование перестает быть холодным, не имеющим ко мне никакого отношения. Мало того, становится для меня настолько живым и важным, что все происходящее со мной самим реально лишь в той мере, в какой оно связано с романом. Все, что слышишь, видишь, читаешь, в том или ином смысле помогает моей работе — такое ощущение. Я, можно сказать, пожираю реальность, точно каннибал. Но чтобы войти в это состояние, я должен прежде испытать катарсис, а его надо заработать. Я постоянно живу двойной жизнью: у меня тысяча дел, но о работе думаю постоянно. Разумеется, иногда это состояние становится навязчивым, перерастает в невроз. Тогда, чтобы расслабиться, я смотрю кино. После напряженного трудового дня, когда в душе царит полная сумятица, кино мне очень помогает.

Шум Иногда я делаю заметки под классическую музыку — но только инструментальную, без пения. Такой обычай у меня появился, когда я жил в очень шумном доме. По утрам я работаю один, никто ко мне в кабинет не поднимается. Даже на телефонные звонки не отвечаю — иначе моя жизнь превратилась бы в ад. Вы и представить себе не можете, как часто мне звонят, сколько людей заходит. Мой дом знают все. К сожалению, мой адрес стал достоянием гласности.

Герои В определенных случаях я сочиняю героям биографии. Все зависит от того, как я их воспринимаю: некоторых буквально вижу, а другие скорее ассоциируются с определенной манерой выражаться или с какими-то обстоятельствами. Случается, что внешний облик персонажа выражает его натуру, и тогда приходится набросать для памяти его словесный портрет.

В начале работы все такое холодное, мертвое, надуманное! А потом мало-помалу каждый персонаж обрастает ассоциациями, вступает во взаимоотношения с другими, и книга начинает оживать. Это чудесное, упоительное ощущение — обнаруживаешь, что в повествовании уже есть силовые линии, возникшие естественным путем. Но чтобы достичь этой точки, ты должен работать, работать, как вол.

Некоторые люди и события из твоей повседневной жизни словно бы заполняют пустые места в романе, подбрасывают именно то, что нужно. И внезапно понимаешь, в чем надо разобраться, чтобы вещь была готова. Правду всегда искажаешь, от прототипов уходишь очень далеко. И все равно такие встречи с персонажами в реальной жизни происходят лишь на завершающей стадии работы, когда все вокруг идет в дело. Иногда смотришь и чувствуешь: что-то знакомое… «А-а, вот лицо, которое я искал, вот она — эта интонация, эта манера выражаться».

Бывает, персонажи выходят из-под твоего контроля. У меня так случается постоянно, поскольку мои персонажи никогда не являются порождением чисто рациональных соображений. Мои персонажи — проявления каких-то инстинктивных сил. Потому-то некоторые из героев тут же начинают главенствовать или формируются сами, без моего участия. А другие уходят на задний план, даже если задумывалось иначе. Это самая интересная стадия работы — когда осознаешь, что некоторые персонажи требуют для себя более важных ролей, когда видишь: повествование развивается по своим собственным законам, которых ты не можешь нарушить. Становится ясно, что автор не властен лепить персонажей по собственной воле, что они наделены определенной самостоятельностью.

Материал Чтобы нечто выдумать, мне всегда нужен трамплин реальности. Поэтому я собираю материал и езжу по местам, где происходит действие моего произведения. Не подумайте, что я стремлюсь просто воссоздать реальность — отлично знаю, что это невозможно. Сколько заметок и конспектов не делай, в итоге идет в счет лишь то, что отбирает твоя память. Поэтому я никогда не беру с собой фотоаппарат, когда еду собирать материал.

Прототипы В начале 1950-х в Лиме я устроился работать на радио и познакомился с человеком, который писал для «Радио Сентраль» сценарии сериалов. Работал он, как машина: строчил бесчисленные эпизоды, не удосуживаясь даже перечитать написанное. Меня он потряс — возможно, потому, что это был первый профессиональный литератор, которого я узнал лично. Но самое глубокое впечатление на меня производил тот необозримый мир, который, казалось, просто вырывался из его рта вместе с воздухом; а уж когда с ним произошло то, что стряслось и с моим Педро Камачо в «Тетушке Хулии и писаке», я был совершенно околдован. В один прекрасный день сюжеты разных сериалов стали переплетаться между собой и путаться, и на радиостанцию полетели письма от слушателей, заметивших странные происшествия — что персонажи одного сериала перемещаются в другой и так далее. Это и подсказало мне замысел «Тетушки Хулии». Но, разумеется, герой моего романа претерпевает много метаморфоз и мало похож на своего прототипа — ведь прототип вовсе не лишился рассудка. Кажется, он просто ушел с радио, взял отпуск… Развязка была куда менее драматична, чем в романе.

После книги Я пишу, потому что чувствую себя несчастным. Писательство — способ побороть это чувство. Закончив книгу, ощущаю пустоту, смятение. Чувствую себя алкоголиком, который бросил пить. Единственный выход — немедленно погрузиться в работу снова. Чтобы между предыдущей книгой и новой не вклинился вакуум.


Орхан Памук

Записал Анхель Гурриа-Квинтана. Перевод Виктора Голышева.

Проза и поэзия Романист по природе своей чиновник — в противоположность поэту, фигуре в Турции издавна необыкновенно престижной. Поэт — популярная и почтенная фигура. Большинство оттоманских султанов и государственных деятелей были поэтами. Но не в том смысле, как мы понимаем поэта сейчас. На протяжении веков это был способ утвердить себя как интеллектуала. Большинство из них составляли рукописные сборники своих стихов — диваны. Такова была оттоманская придворная поэзия. Это было изысканное и культурное письмо со множеством правил и ритуалов. Очень традиционное и подражательное. Когда в Турцию пришли западные идеи, эта традиция соединилась с романтическим, современным представлением о поэте как о человеке, алкающем истины. И престиж поэта еще больше возрос. Романист же — это, в сущности, человек, преодолевающий большие дистанции за счет терпения, медленно, как муравей.

Структура Для меня очень важно деление книги на главы. В большинстве случаев я знаю весь сюжет романа заранее. И уже сочиняя книгу, я делю ее на главы и обдумываю в подробностях, что должно произойти в каждой. Не обязательно начинать с первой главы, не обязательно писать по порядку. Если я застреваю, для меня это не очень серьезная проблема, — просто продолжаю с другого места, как подскажет фантазия. Могу написать первые пять глав, а потом, если мне разонравится, перескочу на пятнадцатую.

В романе «Меня зовут красный» много персонажей, и каждому я отвел определенное количество глав. Когда писал, мне порой хотелось подольше «быть» тем или иным персонажем. Поэтому когда я закончил одну из глав Шекюре (героиня романа. — Esquire) — может быть, седьмую, я перескочил на одиннадцатую, тоже ее главу. Мне нравилось быть Шекюре. Переключаться с одного характера или персонажа на другой иногда тяжко. Но последнюю главу я всегда пишу в самом конце. Это твердое правило. Мне нравится дразнить себя, спрашивать, чем все кончится.

Рабочее место Я всегда считал, что место, где ты пишешь, должно быть отделено от места, где ты спишь. Домашние ритуалы и быт убивают воображение. Они убивают во мне демона. Домашняя рутина гасит жажду другого мира, где должно оперировать воображение. Поэтому уже много лет я держу для работы специальную квартиру или кабинет вне дома. Но однажды я провел полсеместра в США, где моя бывшая жена готовилась к докторской защите по философии в Колумбийском университете. Мы жили в квартире для женатых студентов, и другого места не было, поэтому мне приходилось там и спать, и писать. Все вокруг напоминало о семейной жизни. Это меня расстраивало. Утром я прощался с женой, как будто отправлялся на работу. Выходил на улицу, проходил несколько кварталов и возвращался домой, как в контору.

Десять лет назад я нашел квартиру с видом на Босфор и на Старый город. Возможно, это один из лучших видов в Стамбуле. Квартира полна книг, и письменный стол повернут к окну. Там я провожу в среднем десять часов ежедневно. Говорят, что я честолюбив, и, наверное, в этом есть доля правды. Но я обожаю свою работу. Сидя за столом, я радуюсь, как ребенок, играющий своими игрушками. Да, это работа, но еще и развлечение, игра. Я счастлив, когда я один в комнате и выдумываю. Сильнее, чем преданность искусству или ремеслу, — эта потребность быть одному в комнате. Я соблюдаю этот ритуал, веря, что то, чем я занят сейчас, однажды будет опубликовано, узаконит мои грезы. Мне нужны часы одиночества за столом, с хорошей бумагой и авторучкой, как другому нужны таблетки от болезни. Я предан этому ритуалу.

Форма Я забочусь о том, чтобы всякий раз у романа была иная форма. Пытаюсь изменить все. Вот почему многие читатели говорят мне: «Очень понравился ваш роман, жаль, что вы не писали в таком же духе остальные» или «Я не был поклонником ваших книг, пока вы не написали вот эту». Чаще всего такое случалось после «Черной книги». По правде, мне крайне неприятно это слышать. Экспериментировать с формой и стилем, с языком, тоном и характерами, думать о новой книге по-новому — и трудная задача, и удовольствие. А некоторые сюжеты просто требуют формальных новшеств, свежих повествовательных стратегий. Бывает, что-нибудь увидишь, или посмотришь фильм, или прочтешь статью в газете — и подумаешь: «Я заставлю заговорить картофелину, или собаку, или дерево. Когда возникает такая идея, начинаешь думать о симметрии и последовательности изложения. И говоришь себе: чудесно, никто этого раньше не делал».

Замысел Я обдумываю вещи годами. У меня появляются идеи, я рассказываю о них близким друзьям. Я веду много записных книжек для возможных будущих романов. Иногда я их не пишу, но если раскрыл записную книжку и стал в нее что-то заносить, то, скорее всего, дело дойдет до романа. Поэтому когда я заканчиваю книгу, мои мысли могут обратиться к одному из этих проектов, и, закончив, я через два месяца сажусь за новый роман.

В середине 1990-х годов, когда шла интенсивная война с курдскими партизанами, а я приобрел известность в Турции, старые левые авторы и новые либералы хотели, чтобы я им помогал, подписывал петиции, — просили делать политические шаги, никак не связанные с моими книгами. Вскоре истеблишмент перешел в контратаку, развернул кампанию по уничтожению моей репутации. Меня поносили. Я был очень сердит. А потом подумал: что, если написать политический роман и попробовать разобраться в своих духовных дилеммах? Я происходил из верхушки среднего класса и в то же время чувствовал ответственность за тех, кто лишен политического представительства. Мое дело — искусство романа. И странно, как оно превращает тебя в аутсайдера. Тогда я сказал себе: «Напишу политический роман». И сел за «Снег», как только закончил «Меня зовут красный».

Сбор материала Действие романа «Снег» происходит в городе Карс. Он славится как один из самых холодных городов Турции. И один из самых бедных. В начале 1980-х некая крупная газета посвятила всю первую полосу бедности в Карсе. Кто-то подсчитал, что весь город можно купить за миллион долларов. Окрестности города населены преимущественно курдами, но в центре обитают и азербайджанцы, и турки и разные другие. Когда-то были еще русские и немцы. Есть там и религиозные трения — между шиитами и суннитами. Война турецкого правительства против курдов была такой яростной, что ехать туда туристом было невозможно. Я попросил знакомого редактора газеты снабдить меня журналистским удостоверением. Человек он был влиятельный, позвонил мэру и начальнику полиции и предупредил обо мне. Приехав, я сразу посетил мэра и пожал руку начальнику полиции, чтобы меня не забрали на улице. Тем не менее какие-то полицейские, не знавшие о моем приезде, забрали меня и увезли — вероятно, с намерением пытать. Я немедленно стал козырять именами: знаю мэра, знаю начальника… Я был подозрительным лицом. Хотя Турция — теоретически свободная страна, до 1999 года всякий иностранец был подозрителен. Теперь, надеюсь, здесь стало гораздо спокойнее.

Прототипы В Карс я отправился с фотоаппаратом и видеокамерой. Я снимал все подряд, потом возвращался в Стамбул и показывал друзьям. Все думали, что я немного помешался. Но в итоге у большинства персонажей и мест в «Снеге» есть реальные прототипы. Например, местная газета тиражом в 252 экземпляра действительно существует. Или беседа с редактором газеты, который рассказывает Ка (главный герой романа. — Esquire), что тот делал накануне. Ка спрашивает, откуда это ему известно, и редактор объясняет, что он слушал полицейские рации, а полиция все время следила за Ка. Так оно и было. Полиция вела за мной слежку.

Местный телеведущий пригласил меня в студию и сказал: «Наш знаменитый автор пишет статью для центральной газеты». Это было очень важно: приближались муниципальные выборы, и жители Карса распахнули передо мной свои двери. Все хотели сказать о чем-то в общенациональную газету — довести до сведения правительства, как они бедны. Они не знали, что я намерен включить их в роман. Они думали, что я напишу о них в статье. Признаюсь, это было с моей стороны цинично и жестоко. Хотя статью об этом я и в самом деле собирался написать.

Прошло четыре года. Я ездил туда и обратно. Там была кофейня, где я иногда писал и делал заметки. Мой друг фотограф, которого я позвал с собой в Карс, подслушал в этой кофейне один разговор. Я что-то писал, а посетители говорили между собой: «Что за статью он пишет? Три года прошло, целый роман написать можно». Они меня раскусили.

Шлифовка Я всегда читаю написанное человеку, с которым живу. И благодарен, если он говорит: «Покажи еще» или «Покажи, что ты написал сегодня». Это не только подстегивает, но еще похоже на то, как мать или отец сажает тебя на закорки и говорит: «Молодец». Иногда я слышу: «Извини, мне не верится». И это полезно. Мне нравится такой ритуал. Я всегда вспоминаю Томаса Манна — он образец для меня. Он собирал всю семью — жену и шестерых детей. И всему собранию читал. Хорошо! Папа рассказывает историю.

Отрывок из статьи «Проза жизни», опубликованной в Еsquire

Related posts:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>